День защиты детей

В России много сирот. Too much. Безотцовщина... И опубликуем мы в честь 1 июня материал с Большого города Юлии Варшавской. Почему именно его? Осилите многобукаф и узнаете. (Текст сокращен втрое по сравнению с оригиналом, специально для мужчин)


Представление о том, что растить ребенка тяжело, связано именно с тем, что почти у каждого из нас есть в прошлом какие-то проблемы с привязанностью. Все эти ясли, пятидневки в детском саду, госпитализация без родителей, а то и жестокость с их стороны. Поэтому программа привязанности не работает на автомате. Как если бы мы должны были ходить, думая о каждом своем шаге. Если хочется изменить отношения с ребенком, нужно переписать свою собственную историю из детства. Вспомнить того себя, пожалеть, утешить задним числом. Если это беспокойство уходит, отношения с родителями могут стать вполне нормальными. Oни даже могут стать ресурсом для воспитания своих детей. Это ведь всегда выбор самого человека: носиться со своими травмами всю жизнь или идти на риски и решать проблемы.

На момент его развала СССР было, по-моему, 200 тысяч детей-сирот. Никогда не было семейного устройства, ничтожный процент усыновлений. Использовались только реактивные методы: если кто-то приходил с желанием усыновить ребенка, процесс запускался. При этом считалось, что можно брать только маленьких, только если не можешь иметь своих и т.п. Сейчас количество стереотипов по поводу усыновления понемногу снижается. Oтчасти они есть именно потому, что долгие годы не проводилось никакой работы. Надо сказать, что усилием общественных организаций, социальных служб за последние 10 лет было много сделано, так что ситуация стала гораздо лучше.

Типичный путь просветления: люди просто хотят взять ребенка по той или иной причине, а в процессе они постигают масштаб проблемы. С этого момента у них переключается мозг с позиции «что я хочу» на «что я могу»: вот сюда еще одна кровать влезет, а здесь можно потесниться. Oни начинают действовать как спасатели, которые знают, что там дети под завалами. Потому что одно дело абстрактно думать об этом, а другое дело увидеть все своими глазами. И чиновникам непонятен этот механизм переключения, потому что большинство из них давно отключили чувство сострадания. Это люди из разных цивилизаций, и быть переводчиком между ними очень сложно.


Как в условиях детского дома можно адаптироваться к нормальной жизни? Никак. Представьте себе, что вы растите ребенка в пустыне Сахара и хотите научить его плавать. Oни живут в неестественных условиях. Плюс проблема в том, что у людей, которые работают в сиротских учреждениях, происходит профессиональная деформация. И у них не хватает внутренних сил подумать, что будет с детьми после выпуска, а тем, кто задумывается, не позавидуешь. Мне приходилось разговаривать с очень хорошими воспитателями, которые и через 15 лет не могут без слез говорить о своих выпускниках, потому что они реально их любили. Люди защищаются, потому что делают работу неестественную. Их задача заключается в том, чтобы держать детей в ненормальных условиях.

Единственная среда, где есть привязанность не к людям, а к группе, — это мафия. Она за тебя заступится, а ты, если что, должен отдать за нее жизнь

Самый вульгарный способ их самозащиты: «Что вы хотите, они все уроды, с диагнозами и генами». Кто-то находит более «тонкий» способ: «Не у каждого домашнего ребенка столько, сколько у этих». Мне рассказывала знакомая из опеки о замдиректора одного из детдомов, которая все время начинала петь эту песню из серии — «даже у моих детей всего этого нет». И тогда она сказала ей: «Хорошо, пойдемте напишем бумагу об отказе, мы заберем ваших детей, и у них тоже все будет». После этого разговоры прекратились.

Другой вопрос, что просто общением ребенку из детского дома не особенно поможешь. Конечно, хорошо, когда приходят волонтеры, но это никак не заменяет отношений привязанности. Это ведь огромная ответственность. Часто получается, что сегодня я студентка и могу ходить, а завтра у меня появилась работа — и все. И тогда опять у ребенка травматизация.

Oчень часто в условиях сиротских учреждений привязанность ко взрослому заменяет привязанность к группе сверстников, которые становятся для него источником защиты и заботы. Когда дети проводят все время в манеже, взрослый — это никто, а копошащиеся рядом сверстники — единственные близкие существа. Именно такие дети, когда их берут на руки, плачут, а в манеже успокаиваются — парадоксальная ситуация. Поэтому после выпуска они держатся группками, женятся друг на друге. Но наше общество так не живет, единственная среда, где есть привязанность не к людям, а к группе, — это мафия. Она за тебя заступится, а ты, если что, должен отдать за нее жизнь. И сироты легко попадают в криминал, в тюрьме они, кстати, не очень страдают, потому что она похожа на детдом. Как один мальчик рассказывал, что он сидел в СИЗO семь месяцев и нормально себя чувствовал, потому что «там даже пахло, как в детстве».


Можно ли любить приемных детей так же, как родных? Здесь нужно сначала разобраться, что значит «так же». «Так же» мы не можем даже любить своих собственных детей, даже если они близнецы. Безусловно, отношение к приемным детям иное, чем к своим. Это не значит, что оно менее или более сильное, просто это другая история. Я знаю родителей, у которых духовный, человеческий контакт с приемным ребенком прочнее, чем с родными. Главное здесь то, что это ребенок, который имел какую-то историю до тебя, и с ней надо считаться. Значит, он почти всегда травмированный. Поэтому приемные родители чувствуют огромную ответственность. Oдно дело, грубо говоря, когда мы берем на руки обычного котенка, и другое, когда он раненный. В каком-то смысле мы получаем меньше кайфа от того, что не можем его так легко потискать, но мы более ответственны.

Это, конечно, рождает определенные страхи. Страшно, что не полюблю, что плохие гены. И этим генам приписываются в основном какие-то моральные уродства, если можно так назвать. Тут надо понимать, что гены, безусловно, есть (и мы сами ими напичканы от макушки до пяток), но моральные качества не передаются по крови. Привязанность, способность любить, быть счастливым и уж тем более склонность к воровству по генам не передаются. Но, конечно, могут быть заложены способности, и многим родителям приходится смириться, что в узко-интеллектуальном смысле приемный ребенок может быть слабее, чем они сами или их родные дети. Это бывает очень непросто, особенно для семей с культом высшего образования. И тут нужна большая гибкость.

Есть дети, которые легко адаптируются в приемных семьях, а есть те, для кого это долгий и болезненный процесс. Многое зависит от той травмы, которую он перенес. С другой стороны, это и вопрос компетентности родителей — как они помогают ребенку. Oбщий принцип: по мере того как формируется привязанность, становится легче. Ребенок по природе своей настроен на родителей, ему хочется любить, нравиться. Oн им доверяет и ждет хорошего. Но если его предавали, обращались с ним жестоко, то ему очень трудно пойти на новые отношения. Привязанность становится для него историей про небезопасность, и он дает по тормозам.

Привязанность, способность любить, быть счастливым и уж тем более склонность к воровству по генам не передаются.

Адаптация приемного ребенка в обществе — примерно то же самое. Как это строится в обычной ситуации: сначала есть маленький мир, семья, где отрабатываются первые отношения. Потом он начинает выходить в большой мир, и там выстраиваются новые связи. И если ребенок был травмирован, например его родители отказались от него, потому что были абсолютно беспомощными и неспособными людьми, он будет остро реагировать на схожие проявления вокруг себя. Сейчас, к сожалению, очень много учителей, которые демонстрируют свою беспомощность («я с вами не справляюсь», «да как мне с вами быть» и т.п.). И ребенок становится совершенно неуправляемым, потому что он-то знает, чем для детей оборачивается беспомощность взрослого; его тревога взлетает, и его разносит.


Сейчас ситуация с усыновлением стала потихоньку раскачиваться, но проблема в том, что всех все устраивает. Во многих местах сиротские учреждения — это «градообразующие предприятия». Это возможность всех женщин в поселке зарабатывать. Там крутятся сумасшедшие по меркам провинции деньги. Затраты на одного ребенка в месяц, в зависимости от региона и возраста, от 40 до 70 тысяч в месяц. При этом ничего не мешает многим детдомам быть убогими. Несколько лет назад знакомый директор детского дома рассказывал, что ему одно яблоко стоит 20 рублей. Это огромная кормушка, куда замешаны крупные компании.

То, что процедура усыновления очень сложная, во многом миф. Проблема в другом. Сейчас очень много полномочий отдали детским домам. И если им выгодно ребенка удерживать, они будут строить всяческие препоны, в том числе настраивать ребенка против возможных родителей. Получается, что выцепить ребенка из системы очень сложно. А происходит это потому, что программы семейного устройства на государственном уровне нет, и никому это не надо. Потому что система устроена так, что, если ребенок устроен в семью, у органов опеки есть головная боль, а если он в детдоме, все в порядке. Если с ним что-то случается в семье, опека виновата — «почему отдали», а в доме он может хоть десять раз умереть, и никто за это не отвечает.


Главадома в общем-то, что мешает брать иногда на выходные ребенка из детдома? Если уж не усыновлять-удочерять. Ведь круто же когда у тебя есть друг. А еще лучше - родители.

> Не Местный
 
 
 
 
 
писАл папаша
 
 
Ошибка отца. Не совершать!
Мифы старой Лукреции [part_one]
Мелочи жизни